Гений маленьких ролей. Владимир Павлович Басов

БИОГРАФИЯ

Владимир Басов-младший родился в семье актрисы Натальи Фатеевой и режиссера Владимира Басова. Через несколько лет после рождения сына супруги развелись, и мальчика отправили в Харьков к родителям Фатеевой. Дедушка Володи был военным, а бабушка – директором ателье. «У меня было замечательное детство. Я никогда не чувствовал себя обделенным, хотя маму видел урывками. Она приезжала в Харьков на день-два и тут же исчезала на полгода», — вспоминает Басов.

В первый класс Володя пошел уже в Москве, куда его перевезла мама. Сначала он учился в интернате, а потом, когда семья переехала в квартиру на Фрунзенской набережной, Басов перешел в английскую спецшколу. «Все детство я провел на спортивных площадках, где мы с местной шпаной играли в футбол и хоккей», — рассказывает режиссер.

После окончания школы юноша пытался поступить в театральный институт, но везде провалился. Проработав год лаборантом в НИИ «Восход», Владимир решил снова попытать удачу и попробовать поступить на актерский факультет. «Я прошел все туры и даже кое-как сдал общеобразовательные экзамены во ВГИК. Актерскую мастерскую в тот год набирал Сергей Федорович Бондарчук. Но на зачислении выяснилось, что моей фамилии в списках нет», — вспоминает Басов. Как потом оказалось, мастера курса отпугнул кинематографический опыт молодого человека, за плечами которого к тому моменту уже были работы в картинах «Москва – Кассиопея» и «Отроки во Вселенной». К счастью, в дело вмешалась Наталья Фатеева, и Владимир все-таки был зачислен на курс С.Ф. Бондарчука.

Личная жизнь

Личная жизнь актера Владимира Басова была связана с известными в то время актрисами. Первой его женой была актриса Роза Макагонова, с ней они вместе учились во ВГИКе. Однако брак оказался недолгим. Как признавался сам актер, для этого брака они были слишком молоды.

Вскоре после расставания с первой супругой Владимир Басов знакомится с эффектной студенткой ВГИКа Натальей Фатеевой. Спустя непродолжительный период времени он женится на ней, и в 1959 году у них рождается сын Владимир. Брак Натальи Фатеевой и Владимира Басова продлился три года. По поводу их расставания существует несколько версий, одной из которых явилась сильная ревность со стороны актера.

Третьей супругой стала Валентина Титова, которая тоже была актрисой. В браке родилось двое детей – сын Александр в 1965 году и дочь Елизавета в 1969 году. Хотя этот брак и оказался более продолжительным, ему все же было суждено распасться. После развода суд решил оставить детей с Владимиром Басовым.

В середине сентября 1987 года после второго инсульта В. Басов скончался в больнице, что стало для многих тяжелой утратой.

АКТЕР

Первой большой работой Владимира после окончания института стала роль Эрнеста Биверса в картине «Время и семья Конвей», снятой отцом актера – режиссером Владимиром Басовым. После этого были роли в фильмах «Сон в руку, или Чемодан», «Чужие здесь не ходят», «Авария – дочь мента», «Волкодав», и других.

Читайте также:

Капсульное наращивание волос: отзывы, фото до и после

Владимир Басов – актер

За свою жизнь Басов снялся в более чем 90 фильмах. Он прекрасно мог сыграть и в комедийном жанре, и в классических экранизациях, и в исторических, героических картинах. Его полюбили не только взрослые, но и дети. Он превосходно сыграл и Дуремара, и Серого Волка, и Стампа, сделав их более запоминающимися положительных персонажей.Владимир Басов в фильме «Приключения Электроника» (песенка Стампа)Басов сразу запомнился и полюбился зрителю своим талантом и харизмой, несмотря на то, что играл в основном небольшие или эпизодические роли. Помимо драматической роли в «Днях Турбиных» и комедийной – у Гайдая, другой знаменитый образ был воплощен им в лирическом фильме Георгия Данелия «Я шагаю по Москве», где он сыграл уборщика в квартире знаменитого писателя, под видом своего начальника, разглагольствующего о литературе перед пришедшими гостями.

Владимир Басов в картине «Я шагаю по Москве»Даже комедийный образ в его исполнении приобретал отнюдь не радужные оттенки – в его героях всегда было так называемое «двойное дно», тяга к фарсу и клоунаде, в которой при этом угадывалось что-то трагическое. Вероятно, это было и в самом характере Басова, который, как и всякий большой артист, вкладывал в свои роли частицу самого себя. Шут – фигура совсем не комическая, он, как мы знаем еще по Шекспиру, персонаж другого жанра.

Владимир Басов в роли Дуремара из «Приключений Буратино»Именно поэтому удивительно органично смотрелся Басов в экранизации булгаковского «Бега», гениально поставленного Аловым и Наумовым, в роли «короля тараканьих бегов» Артура – талантливого дельца, сумевшего в трудные для всех времена зарабатывать деньги на таком абсурдном поприще.

Владимир Басов в фильме «Бег»

РЕЖИССЕР

В начале 90-х годов, когда российское кино пребывало в глубоком кризисе, Владимир Басов решил попробовать себя в режиссуре. «В 1988 году возникла студия «Дебют», куда я принес один сценарий, потом другой, третий. И в 1991 году дебютировал как кинорежиссер. Тогда любой желающий, кто имел высшее образование, мог попробовать свои силы. В перестройку, чтобы снимать, «корочки» не требовались. Алеша Балабанов – педагог, Валера Тодоровский – сценарист», — рассказывает Басов.

Первой работой начинающего режиссера стала короткометражка «Автобус» (1991), снятая по рассказам Хулио Кортасара. В картине снялись Инга Ильм и Александр Феклистов.

В 1993 году вышла первая большая работа Басова – криминальная драма «Бездна (Круг седьмой)», снятая по сценарию Эдуарда Володарского. Речь в картине идет о старинных иконах, ради обладания которыми герои решаются на чудовищные кровавые преступления. Главную роль в картине исполнил Андрей Соколов, а его партнерами стали Алексей Гуськов, Ирина Апексимова, Екатерина Редникова, Лия Ахеджакова, и другие актеры.

Начиная с картины «Одинокий игрок» (1995), Владимир работает в паре со своей женой Ольгой. Вместе супруги сняли более 20 фильмов. «Я — торпеда, которая идет по волнам, а Ольга – глубинная бомба, ее не видно, но она страшнее. То есть она отвечает за глубину повествования, а я за внешний вид», — говорит Басов.

Одна из последних премьер семейного тандема Басовых – картина «Ключи». По сюжету, одинокая девушка Антонина Хавирова мечтает встретить своего суженого, похожего на героя ее любимого сериала. И вот однажды в соседний городок на съемки приезжает ее кумир – актер Болоцкий…В картине снялись: Полина Филоненко, Вадим Колганов, Даниил Белых, Владимир Еремин, и другие.

Читайте также:

Лучшая против жирности – домашняя маска для волос из яичного белка

ИНТЕРВЬЮ

О своей матери

«Я благодарен матери за то, что рано задумался о смысле жизни и цене свободы. Она меня развивала, я рос «западником», свободным человеком. И рад этому».

О профессии режиссера

«Мне кажется, режиссура – это не профессия, а стиль жизни. Так мозги устроены. Один режиссер увидел, как падает автобус с горы. Все остались живы. Но первая мысль, которая у него возникла: «Как это можно было бы хорошо снять!». Нам в свое время предложили снять картину о том, как под горной лавиной погибли люди. Мы отказались. Подумали, что «притянем к себе» историю».

Секрет супружеского долголетия

«Быть может, мы с Олей живем вместе больше тридцати лет, потому что всерьез к себе не относимся. Даже иногда играем в какие-то дурацкие игры, как подростки. У Оли тщеславия нет вообще, а во мне этого добра всегда было навалом. Она меня воспитала. Говорила: «Перестань думать о том, почему кому-то дают постановку, а тебе — нет. Не думай об этом, забудь». И я забыл. Снимаю картины, и если они нравятся хоть одной какой-нибудь тете Мане — мне хорошо».

По материалам сайтов kino-teatr.ru, 7days.ru, kinopoisk.ru, newizv.ru, peoples.ru.

LiveInternetLiveInternet

Для меня началась развеселая жизнь. Мать снималась, колесила по стране с концертами, участвовала в кинофестивалях, а я был предоставлен самому себе. Никогда никому не говорил, что Фатеева и Басов — мои родители. Не хотел, чтобы из-за этого на меня обращали какое-то особое внимание. Мною занималась домработница: обстирывала, готовила обед, но ел я не по часам, а тогда, когда был голоден. И на улице гулял столько, сколько хотел. Все детство провел на спортивных площадках, где мы с местной шпаной играли в футбол и хоккей. За десять школьных лет мама ни разу не открыла мой дневник и никогда не ходила к директору, хотя вызывали ее «на ковер» довольно часто. И я ей за это благодарен. Иногда учителя пытались вызвать в школу папу, но когда до него дозванивались, выяснялось, что он живет в другой семье и никакого влияния на сына не имеет. Наша школа была образцово-показательной. Переступив ее порог, я сразу же оказался в тоталитарном государстве, где на каждом шагу ущемляли свободу, к которой я так привык. В класс надо было входить исключительно парами. Когда звенел звонок, учитель говорил: «Звонок для учителя, а не для учеников», и мы всю перемену корпели за партами, дописывая очередную контрольную. На домашние задания я «забил», сдувал их у кого-нибудь с утра в туалете, если вызывали к доске, «плавал» нещадно. А еще постоянно суфлировал, отпускал какие-то шуточки, когда учитель объяснял материал, за что меня почти ежедневно изгоняли из класса. Угроза отчисления постоянно витала над моей головой. Как-то маме позвонила завуч и пожаловалась: — Ваш сын очень громко смеялся в метро. Оказалось, кто-то из учителей ехал со мной в одном вагоне. — Ну и что? — ответила мама. И применила свой излюбленный прием — бросила трубку. Вот за это я ей был благодарен. Она не ломала меня через колено, не исключаю, из-за того, что ей просто было лень этим заниматься. А еще мама научила меня читать в пятилетнем возрасте, и я с упоением глотал книги из нашей огромной библиотеки. Мать вообще большая книголюбка. На всю жизнь врезалось в память, как однажды мы сидели вечером вдвоем и она читала мне «Приключения Гекльберри Финна». Марк Твен по сей день мой любимый писатель. В 1964 году мама взяла меня с собой в Коктебель в писательский Дом творчества. Компания подобралась интересная — Роберт Рождественский, Юлиан Семенов, Сергей Михалков с сыновьями Андреем и Никитой. Но почувствовать себя членом блистательного общества я не успел, сразу же подхватил ветрянку. Врач прописал постельный режим, запретил купаться в море, чтоб не мочить болячки, и даже выходить на пляж. Сергей Владимирович, чтобы не лишаться общества красивой актрисы, снимавшейся в картине «Три плюс два» по его сценарию, нашел решение проблемы: отрядил ко мне в сиделки младшего сына. Мама купалась, загорала, обедала в ресторанах с друзьями. А я вынужден был валяться на диване. Восемнадцатилетний Никита приходил ко мне, пятилетнему, каждый день, выводил на короткую прогулку, вечером читал сказки, подкладывал под подушку отшлифованные морем камешки, обещая: чем быстрее я засну, тем скорее камешки станут волшебными. По прошествии многих лет мать разругалась с Никитой в пух и прах из-за скандала вокруг Киноцентра. А Михалков на съезде кинематографистов с трибуны недоумевал: «И за что Фатеева так меня ненавидит? Я же с ее сыном нянькался!» Коллеги потом интересовались, что он имел в виду. А я подошел к Михалкову: — Никита, привет! — Напомните, кто вы? — нахмурился он. — Я Володя Басов… — Ах! — Никита Сергеевич картинно заключил меня в объятия. Когда на Пицунде построили Дом творчества кинематографистов, мама стала каждое лето вывозить меня туда — на месяц, иногда на два. У нее там была своя компания, у меня — своя, но Пицунда все равно оставалась, по сути, единственным местом, где мы с ней как-то общались. Я подружился с Толиком Мукасеем — сыном Светланы Дружининой и кинооператора Анатолия Мукасея, Колей Данелией — его родителями были режиссер Георгий Данелия и актриса Любовь Соколова, Васей Жилинским — сыном народного художника Дмитрия Жилинского, Олегом Добродеевым — сыном

драматурга Бориса Добродеева, будущим генеральным директором ВГТРК, Лешей Аксеновым — сыном Василия Аксенова, ныне художником, Максимом Карменом — внуком легендарного документалиста Романа Кармена, сегодня директором нашей студии «Арт-экспресс». Мы там, можно сказать, выросли и были счастливы. Несколько лет назад Леша Аксенов был в Абхазии и заехал посмотреть, что осталось от Дома творчества. Говорит, что заплакал, когда увидел разрушенное здание с торчащей арматурой, выбитые окна, а на полу — стреляные гильзы и загаженные плакаты с фотографиями артистов. Валялся и портрет Фатеевой, где она счастливо улыбается. Мать Толика Светлана Дружинина, в отличие от моей, пробовала соблюдать режим и неизменно устраивала шестнадцатилетнему сыну днем «тихий час». Пока Толик спал, мы с Колей Данелией пили пиво в баре или играли в водное поло с Мишей Калатозовым. Когда деньги были на исходе, а вечер неумолимо приближался и его надо было как-то провести, мой друг и одноклассник Андрей Артюхин — кандидат в мастера спорта по шахматам (ныне успешный банкир) — шел обыгрывать в преферанс Леонида Броневого. Тот был классным картежником и высокомерно отвечал на предложение расписать пульку: «Ну давай, мальчик». А «мальчик», бывало, «разувал» его по полной. Однажды Андрей выиграл у Броневого восемнадцать рублей, мы лихо спустили их в баре тем же вечером. Не только молодежь, но и взрослые любили «оторваться». Жена Геннадия Шпаликова актриса Инна Гулая как-то вышла на улицу в одних колготках. Голую женщину тут же отловили и вернули в номер, где обнаружились стратегические запасы транквилизаторов. Милицию вызывать не стали, ее просто выселили из Дома творчества. Бог отвел меня от наркотиков, наверное, сказалось патриархальное дедушкино воспитание. Мое знакомство с дурманящими веществами ограничилось портвейном. А вот для Коли и Толика пристрастие к наркотикам закончилось плачевно: один умер от передозировки, другой выбросился с балкона. Сначала ушел Коля, а потом ровно через два года, день в день, Толик. Колина мать актриса Любовь Соколова говорила: «Коля и Толик друг друга поубивали». Когда мне исполнилось двенадцать, Ролан Быков решил снимать меня в фильме «Телеграмма». Я приехал на «Мосфильм», что-то сыграл и был утвержден. А через день Ролан Антонович позвонил маме: «Наташ, я твоего сына не беру. Очень боюсь его испортить, он слишком впечатлительный, а у меня главный герой должен быть фашистом». Помню, горевал, но недолго. Через полгода уже снимался у Ричарда Викторова в фильме «Москва — Кассиопея». С Быковым судьба свела нас через несколько лет во ВГИКе, когда я стал студентом. Увидел Ролана Антоновича, подошел. — Вот, учусь, а вы в меня не верили. — Я за тебя тогда просто испугался, — сказал Быков. — Ни один ребенок не бил меня на пробах, хотя это требовалось по роли. Все начинали стесняться, зажиматься, а ты взял и ударил что есть силы. «Москва — Кассиопея» снималась по преимуществу в Крыму. Обычно несовершеннолетних артистов сопровождали на съемки родители, но маме, понятно, было не до того. Я уехал в экспедицию один, хотя был самым младшим из ребят. Мы тут же подружились с сыном Игоря Ледогорова Димой. Два года работали бок о бок. Дима потом эмигрировал в Новую Зеландию, выписал туда своего знаменитого отца, который прожил свои последние годы в этом земном раю. Седьмой и восьмой классы я в школе почти не учился. Первую в моей жизни рюмку мне налил осветитель, а ассистент режиссера дал затянуться первой сигаретой. Так я вкусил взрослой жизни. По всем предметам безнадежно отстал. Волосы мои для роли выкрасили в огненно-рыжий цвет и, как водится, пережгли. Одноклассники тут же прозвали меня Паклей. Учителя не скрывали раздражения, двойки сыпались в дневник одна за другой. В конце восьмого класса директор школы вызвал меня в кабинет: «Переводись в ПТУ». Это был единственный раз, когда мама снизошла до звонка в школу. «Ну, что ж, — заявила она ледяным голосом, прервав бурный поток претензий к сыну, — мне придется позвонить своему хорошему знакомому — министру образования. Может, он поможет вам найти выход из сложившейся ситуации». После звонка в то время еще заслуженной артистки от меня отстали и дали закончить десятилетку. Да и я взялся за ум. Отказался сниматься у Элема Климова, который прочил меня на главную роль в фильме «Иди и смотри» (ее потом блестяще сыграл Леша Кравченко). Тогда же режиссер Фридман утвердил меня в комедию «Усатый нянь», но постановку у него отобрали, прослышав, что Фридман подал документы на выезд в Израиль. Позже проект передали Владимиру Грамматикову, но я ему не приглянулся. Главную роль сыграл Сергей Проханов. Мама в очередной раз вышла замуж. На сей раз ее избранником стал архитектор Виктор Теслер. Этот лысый мужчина числился в каком-то бюро, но на работу не ходил. Целыми днями валялся на диване, читал и слушал запрещенный «Голос Америки». Может, Наталью Николаевну очаровал легкий налет диссидентства в речах Теслера? Не исключаю, что именно общие взгляды на политику и общество скрепляли их союз. Другой причины, почему мать обратила внимание на столь скучного человека, придумать не могу. Она вообще тянулась к тем и тому, кого власти не сильно жаловали. Водила меня на «Таганку» и даже познакомила с Высоцким. Вместе с ней мы посмотрели все эфросовские спектакли, ходили на закрытые кинопросмотры. Именно она предложила мне позже прочесть самиздатовскую рукопись «Ракового корпуса», которую ей дали на две ночи. Культовый роман Солженицына перевернул мое сознание. Деду я авторитетно заявил: — Всех ваших коммунистов надо давить! — Антисоветчик! — орал он и хватался за сердце. Если честно, я должен быть благодарен матери за то, что рано задумался о смысле жизни и цене свободы. Она меня развивала, я рос «западником», свободным человеком. И рад этому. Хотя все могло кончиться очень плачевно. Наслушавшись «Голоса Америки», мы с другом Андрюшей Зайцевым, впоследствии ставшим художником, рисовали прокламации «Долой брежневскую хунту!» и по ночам клеили их на стойки театральных афиш. Если б попались, неизвестно, как сложились бы наши судьбы. К счастью, этого не случилось. От политики меня отвлекла бурная личная жизнь. До беспамятства влюбился в одноклассницу. В актерской среде прочные браки большая редкость. Один из них мой. Поймал себя на том, что с годами мои чувства к жене не тускнеют, не меняются. Я люблю Олю все крепче. Может, и за это надо сказать спасибо матери. Ведь как ни хорохорился, вынужденное сиротство при живых родителях очень меня угнетало. Не отдавая себе отчета, я всегда мечтал о крепкой, нормальной семье, которую не могут разрушить никакие катаклизмы. И я ее наконец обрел. Оля появилась в нашей школе в конце восьмого класса. Ее отец работал представителем Советского Союза в ЮНЕСКО, затем в ООН. Она провела детство и отрочество в Париже и Нью-Йорке. Ее мама переводчица, знает английский и японский. Сама Оля говорит на французском, поскольку с первого по четвертый класс ходила в школу во Франции. А английский осваивала в американской школе. Мы приглядывались друг к другу полгода, болтали на переменках.

Оля разительно отличалась от других девчонок, ее волосы пахли как-то иначе, от них веяло океанским бризом. Она была такой же свободолюбивой и раскованной, как я, мы потянулись друг к другу, почувствовав родственные души. В весенние каникулы часть нашего класса, в том числе мы с Артюхиным, уезжала на экскурсию в Вильнюс. Настроение было под стать теплым солнечным лучам и звенящей капели. Отвел Олю в сторонку и предложил: — Слушай, Никольская, мы хотим немножко выпить на посошок, отметить отъезд. Ты как? — А где? — На 3-й Фрунзенской, в детском саду под грибочком. Придешь? — Приду. Был уверен, что не придет, но она не обманула. Мы уселись на узкой скамейке, тесно прижавшись друг к другу, откупорили бутылку дешевого вина и сделали по глотку. А потом вдруг поцеловались, жарко, по-взрослому. Я уехал в Вильнюс, но думал там только о ней, считал дни до возвращения. И больше мы уже не расставались. Даже учителя смирились с тем, что мы пара. Иногда Оля им дерзила, могла посреди урока выскочить из класса и хлопнуть дверью. Тогда педагог обращался ко мне: «Володя, пойди успокой свою Никольскую».

В Москве Оля жила с тетей Валей — папиной сестрой, приехавшей из Воронежа приглядывать за племянницей. Но что та могла с ней поделать? Оля приходила и уходила когда хотела. Мы целыми днями где-то гуляли, пили вино, курили. Толя Мукасей врубал «Лед Зеппелин», мы обнимались, танцевали, целовались. А совсем взрослыми отношения стали, когда Оля, по окончании девятого класса категорически отказавшись ехать к родителям на летние каникулы, рванула за мной на Пицунду. Мать видела, что с нами происходит, но никак меня не останавливала, не пыталась воспитывать. Ей все это было безразлично. Однажды бросила: «У тебя таких Оль будет еще очень много». Может, у нее были на меня другие планы. Мать тесно дружила с однокурсницей Людмилой Гурченко. Тетя Люся — женщина-праздник — после головокружительного успеха «Карнавальной ночи» долго была безработной: высокий киноначальник, ухаживания которого она отвергла, запретил ее снимать. Гурченко часто наведывалась к нам домой, артистки садились за стол, поддавали. Люся шутила, уморительно травила анекдоты про своих мужей. Я, как завороженный, слушал эти истории, мало что в них понимая. Когда настроение подогревалось до нужного градуса, тетя Люся говорила: «Сына! Почему «пианина» в квартире простаивает?!» Садилась, ударяла по клавишам и затягивала любимую — «Московских окон негасимый свет». Как-то раз предложила: «Наташка, давай познакомим детей. Моя Машка может стать хорошей парой твоему Володьке. Надо будет нам их поженить, когда вырастут». Однажды мамы попытались нас, что называется, свести. Познакомили, усадили за стол напротив друг друга, но… Ничего из этой затеи не вышло. Маша мне не приглянулась. Я любил Олю. Мы заканчивали десятый класс, когда она сообщила: — Я беременна. Что делать? — Не знаю, — растерялся я. А что еще мог ответить в той ситуации семнадцатилетний наивный балбес? Гормоны играли в нас так, что мы совсем забыли: если не предохраняться, могут родиться дети. Нет, я не испугался, сбегать от Оли, скрываться не собирался, но плохо себе представлял, как нам быть дальше. Видя ее испуганный взгляд, чтобы хоть как-то успокоить, сказал первое, что пришло на ум: «Давай посоветуемся с моей мамой». Олины родители были далеко, за океаном, мы сразу решили ничего им не сообщать. Известие о том, что моя девушка беременна, Наталья Николаевна приняла с олимпийским спокойствием. Не говоря ни слова, она сняла телефонную трубку и набрала номер: «Георгий Георгиевич, надо помочь Володиной знакомой… Хорошо, к которому часу ей подъехать?.. Да, помню, пятьдесят рублей». «Ну вот, все в порядке, — сообщила мне мать, положив трубку. — Завтра в девять утра твою Ольгу ждут на Соколе. У Георгия Георгиевича как раз операционный день, он сделает ей аборт. Вот деньги, отдашь заранее в конверте».

Ольга Басова Дальше мы действовали как зомби. С утра пораньше я заехал за Олей и отвез ее в больницу, оформление документов в приемном покое много времени не заняло, нас там действительно ждали. Я очнулся лишь когда санитарка вынесла и отдала мне Олины пальто и сапоги. В голове пронеслось: «А если ты больше ее не увидишь? Если что-то пойдет не так и Оля умрет на операционном столе?» Ноги подкашивались, я снова подошел к окошку, где занималась очередным поступившим медсестра, севшим голосом еле выговорил: — Мы передумали, не надо делать аборт Никольской. — Молодой человек, раньше надо было соображать, мы тут не в бирюльки играем. Теперь уже поздно, не мешайте работать, — ответила она. Я опустился на больничную скамейку и просидел несколько часов, молча уставясь в одну точку. Потом снова подошел к окошку и спросил: — Она жива? — Ничего с вашей подругой не сделалось, — успокоили меня, — приходите завтра, выписка больных с часу дня. Передавая мне Олю с рук на руки, мамин доверенный врач Георгий Георгиевич не скрывал беспокойства: «Обычно мы отказываем пациенткам с отрицательным резус-фактором. Им нельзя прерывать первую беременность. Велик риск больше никогда не иметь детей. Вашу знакомую я принял только по просьбе Натальи Николаевны». Мы с Олей сначала не сообразили, о чем предупреждает нас эскулап. Когда врач ушел, я обнял любимую, и мы простояли так несколько минут, ни на кого не обращая внимания. — Тебе было очень больно? — спросил я. — Неважно, — ответила она, — давай об этом не вспоминать. Лишь позже, когда шок от пережитого прошел, я задался вопросом: неужели у нас никогда больше не будет детей? Почему мать — опытная женщина — не остановила нас, юных дураков? Почему бросилась решать проблему, не оставляя нам ни минуты на то, чтобы взвесить все «за» и «против»? Ответ один: Фатеева панически боялась, что младенец вторгнется в пространство ее квартиры, нарушит покой. И сделала все от нее зависящее, чтобы этого не случилось. Большое счастье, что Оля не стала бесплодной. Редкое везение: у меня тоже оказался отрицательный резус-фактор и в 1984 году наш сын появился на свет. Окончив школу, я сделал попытку поступить на актерский, хотя мама отговаривала: «Подожди, ты не готов». Но я твердо вбил себе в голову, что ничем другим заниматься не стану. Правда, везде провалился. Михаил Козаков съязвил: «Молодой человек, у вас что-то не то с дикцией». Владимир Андреев был еще более категоричен: «К нам поступают ребята посильнее, чем вы».

Читайте также:

Как нужно мыть мужские волосы? Ответы на 9 главных вопросов, которые спасут ваши головы

От армии спасла мать, позвонила знакомым, и меня взяли лаборантом в «почтовый ящик» — закрытый НИИ «Восход», где давали отсрочку от армии. Год таскал бумажки из одного кабинета в другой. А потом снова дерзнул, прошел все туры и даже кое-как сдал общеобразовательные экзамены во ВГИК. Актерскую мастерскую набирал Сергей Федорович Бондарчук. На зачислении выяснилось, что моей фамилии в списках нет. Доплелся до дома. — Ну, что? — поинтересовалась мама. — Не взяли… — Ну и ладно. Ты ведь еще не уволился из своего НИИ? — Нет, отпуск оформил. А дальше в дело вмешалась судьба. На следующий день Наталья Николаевна столкнулась с Бондарчуком прямо на проходной «Мосфильма». — Сергей Федорович, что ж вы сына моего не взяли? — решительно пошла она в атаку. — М-м-м, я не знаю… — Бондарчук отвел глаза в сторону. — Ну дайте парню шанс, он способный, примите хотя бы вольнослушателем. А не справится, всегда сможете выгнать. Так в итоге мы с «небесной ласточкой» Ией Нинидзе прорвались на курс Сергея Федоровича. Как потом оказалось, мастера отпугнул наш кинематографический опыт. Он считал, что все молодые актеры, снимавшиеся в кино до института, испорчены другими режиссерами. Но мы его не подвели. Через полгода были единственными на курсе, кто заработал «пятерки» по мастерству. Так мы вошли в команду, где кроме нас учились Тамара Акулова, Вероника Изотова, Лена Финогеева, Дима Матвеев… Практически одновременно с этим мы с Олей оформили наши отношения. На свадьбе всех обманули. Дело в том, что ее родители дожидались очереди на новую квартиру, а мидовский дом все никак не сдавали строители. По какой-то причине тестю с тещей было невыгодно, чтобы штамп о замужестве появился в паспорте дочери до получения ордера. Но ЗАГС уже назначил дату регистрации, к которой приурочили банкет в ресторане «Белград». Мы сделали вид, что поехали расписываться, прогулялись по Москве на свадебном лимузине, а потом отметили это событие в ресторане. Ни о чем не подозревавшие гости громко кричали «Горько!» Мы целовались, принимали поздравления, а реально расписались недели через две, когда заветный документ на квартиру был на руках у тестя. Оля поступила в пединститут на вечернее отделение факультета иностранных языков. Подружка устроила ее на работу в отдел кадров «Мосфильма». На должности секретаря заместителя директора студии подруга Маша обросла связями. Оля находилась у нее в приемной, когда туда неожиданно заглянул Владимир Павлович Басов. Он вернулся из зарубежной командировки, притащил Маше какой-то сувенир. Увидев Олю, начал кокетничать: — Ах, какая у тебя симпатичная подруга. Кто такая? — Это жена вашего старшего сына, — не моргнув глазом, сообщила Маша. Басов потерял дар речи, покраснел как рак и спешно ретировался. Конечно, он не знал, что я женился. Мы с ним очень долго не виделись. Правда, когда мне исполнилось шестнадцать, отец вдруг прорезался, стал звонить.

А я чувствовал себя неловко, не знал, как к нему обращаться. Называть на «ты» язык не поворачивался, на «вы» — как-то глупо. Мямлил что-то односложное. — Как у тебя дела, Володя? — Да нормально. — А как в школе? — Да хорошо. Вот и весь разговор. В один из вечеров мы с Олей отправились в Дом кино на премьеру фильма «Пока безумствует мечта». Отец сыграл там яркую эпизодическую роль. Посмотрели фильм, вышли на Тверскую, и Оля вдруг предложила: — Давай зайдем к твоему отцу. — Ты что? Мы не виделись десять лет. — Пора это исправить. — Ну ладно, пошли. Адрес я знал. Мы вошли в подъезд, поднялись на восьмой этаж и позвонили. Дверь открыл сам Владимир Павлович: «Ой, ребята! Заходите, у меня как раз ужин готов». И будто не было разлук и обид. Отец усадил нас за стол, разложил по тарелкам мясо с картошкой, меня еще поразило, какие маленькие были порции, сам он очень мало ел. Налил какой-то морс, папа уже перенес инфаркт, выкарабкался и совсем не притрагивался к спиртному. С отцом я не выпивал ни разу в жизни, не видел в его доме ни одной бутылки вина. Жил он вместе с сыном Сашей, дочь Лиза училась в Питере в Вагановском училище, жила в интернате. Валентина Титова к тому времени его бросила, ушла к оператору Георгию Рербергу. Отец, видно, так любил Титову, что плохо пережил ее измену, рассказывал мне, что пошел на принцип и добился невероятного: бывшая жена платила ему содержание на детей. Мы стали общаться, виделись чуть ли не каждый день. В выходные Владимир Павлович ездил навещать дочь, нередко брал нас с собой. Мы садились в машину и неслись в Питер, распевая песни, веселясь, делясь новостями. Да и там гуляли на широкую ногу, останавливались в «Европейской» в том самом номере, где ночевала Элизабет Тейлор, забирали на выходные Лизу. Заглянул однажды в ванную и обомлел: отец стоял у раковины и стирал Лизины колготки, чтобы утром та надела чистые. Мой мастер Сергей Бондарчук жил в одном доме с отцом. Половина нашего курса его боялась до дрожи, другая половина обожала. Я относился к последним, часто бывал у него в гостях, дружил с дочерью Аленой, маленький Федька всегда крутился рядом. Сергей Федорович не пил, берег здоровье, но любил угощать. — Коппола подарил мне бутылку хорошего виски. Будешь? — Конечно. И мы часа два проводили за разговорами об искусстве. — А я был не прав, — признался мне однажды Бондарчук. — Считал, что дети великих не могут быть талантливыми, только внуки. Ошибался… — А я вчера посмотрел вашу «Степь», — не оставался я в долгу. — Ну и? — Скука смертная. — Да? Может, ты и прав… Был я тогда молодым и наглым, но мастер многое прощал, видя мою страсть к учению. На первом курсе все готовили трехминутные этюды, а я написал инсценировку «Гиперболоида инженера Гарина» и сорок минут играл одноактный спектакль. На втором курсе решил пойти дальше и поставил ни много ни мало «Прошлым летом в Чулимске», естественно, доверив себе роль следователя Шаманова. На репетиции и показы постоянно являлись какие-то просители, делая вид, что смотрят студентов. Ведь если Бондарчук подписывал ходатайство о выделении квартиры или машины, ни одна высокая инстанция не могла отказать. Однажды я заметил в зале рядом с мастером Василия Борисовича Ливанова. Сокурсники сыграли свои отрывки, а затем объявили перерыв и стали ставить мои декорации. Сыграл, началось обсуждение. Жена и неизменный соратник Бондарчука Ирина Константиновна Скобцева высказала критическое замечание, я огрызнулся. И вдруг Ливанов как на меня попер: «Вы думаете, если вы сын Фатеевой и Басова, то все вас должны только хвалить?! Кто вы вообще такой? Этот ваш спектакль полное говно!» Я покрылся холодным потом и метнулся из аудитории, хлопнув дверью. Дима Матвеев выскочил следом. «Володь, не расстраивайся ты так. Давай им всем по роже дадим!» — пошутил он. Но я кипел от обиды, и когда Ливанов показался в дверях, бросился на него с кулаками. И неожиданно повис в

воздухе. Это Сергей Федорович успел ухватить меня за шиворот, поднял как марионетку и встряхнул. Силища в нем в стрессовых ситуациях просыпалась богатырская. Бондарчук поставил меня на пол и произнес: «Дурак! — а потом, обращаясь к Ливанову: — И ты дурак». Конфликт был моментально исчерпан, а позже мы с Василием Борисовичем даже подружились. — Я тебя не хотел брать, потому что ты не герой, — признался мне однажды Бондарчук. — Ты по сути характерный артист, но не клоун. Кого тебе играть? — Не знаю. — Может, тебе на режиссерский перевестись? Хочешь, поговорю с Таланкиным, пойдешь сразу на третий курс? — Не хочу, Сергей Федорович. Мне осталось-то всего год у вас отучиться. Через несколько лет мы столкнулись на «Мосфильме», я играл героя-любовника, вышел навстречу Бондарчуку сияющий, с усами. — Ну, ты герой, — похвалил мастер. — А вы говорили — не герой. — Ошибался. Родители тоже появлялись на моих показах. Мать просто смотрела, никак к себе внимание не привлекала. Зато отец всегда садился в первом ряду. В финале, картинно развернувшись к аудитории и воздев руки кверху, аплодировал и кричал «Браво!» Иногда такое случалось и во время спектакля. Мы играли дипломную «Чайку». Я, не спросив разрешения, вышел на сцену с цветком в руках. Поговорил с Ией Нинидзе — Заречной — и стал прилаживать цветок к ее груди. А тот возьми да упади. Тогда я встал на колено, поднял его, понюхал и снова протянул Ие. Из зала послышалось знакомое: «Браво!» Это отец порадовался, что я не оконфузился, а обыграл свою оплошность «по-басовски». Он был неподражаемым мастером импровизации. Сыграть так, как он, невозможно, это все равно что повторить актерскую игру Чарли Чаплина. Не получится! На своем курсе Владимир Павлович считался самым талантливым студентом. А мог вообще не попасть во ВГИК, ведь ему прочили блистательную военную карьеру. В 1941 году его артиллерийская часть сражалась под Химками. Случай, произошедший с отцом, похож на эпизод из ура-патриотического фильма о войне, где все неправда. Но так было! Отец отстреливался до последнего снаряда и остался в живых. Один из всей батареи. Генерал, приехавший на передовую, спросил: — Ты кто такой? — Рядовой Басов. — Нет, ты не рядовой. Будешь теперь лейтенантом. Генералу отец так приглянулся, что тот бросил его на полковое хозяйство. С ним он дошел до Германии, где получил контузию. Все военные годы отец имел неограниченный доступ к спирту, выпивал каждый день, а потом организм просто не мог обходиться без алкоголя, требовал свою норму.

Когда война закончилась, Владимир Павлович подал рапорт, просил демобилизовать. Его тут же вызвал генерал: — Не подпишу. Хочу направить тебя в военную академию, через пару лет сам наденешь генеральские погоны, у тебя есть к тому все способности. — Режиссером мечтаю стать, — робко возразил Владимир Павлович. — Кем-кем?! Это чего такое? — Кино

хочу снимать. — Не знаю, — задумался генерал. — Ну, так и быть! Ты же рисуешь? Вот и нарисуй портрет моей жены. Если мне понравится, отпущу. И отец написал генеральше настоящий парадный портрет маслом. Басов был «западником», даже в одежде отдавал предпочтение джинсам и ковбойкам. Он любил хорошо одеваться. Выглядел не по-советски. И внешность у него была нетипичная, многие считали, что отец — еврей. А у него в родне были грузины и, как ни странно, финны. Но, бывало, к Басову подходили на улице характерно-носатые люди и говорили: «Мы за вами следим, Владимир Павлович. Следим очень внимательно. Вы всегда умели нас удивлять. Спасибо вам». Я спрашивал: — А что же ты не отрицал? Он смеялся: — Зачем? Так легче жить. В случае чего — евреи помогут, все для меня сделают. Но помогал всем и всегда он сам. Когда друга-еврея не выпустили в загранпоездку, отец пошел к начальству и орал, обвиняя всех в антисемитизме. И добился своего. Потом, уже после его смерти, я познакомился с многочисленной басовской родней — простыми русскими мужиками, работягами из Ленинграда, Новосибирска, Сухуми, Энгельса. Ну хоть бы один родственник еврей объявился, сказал: «Приезжай ко мне погостить в Израиль!» На женщин Владимир Павлович производил неизгладимое впечатление, хотя и не обладал «аленделоновской» внешностью. Оля мне признавалась, что понимает тех дам, которые по нему страдали: «Он все-таки какой-то необыкновенный, дух замирает, когда стоит рядом». Отцу моя жена тоже очень нравилась. Поначалу и Наталья Николаевна отнеслась к Оле с симпатией, ведь родители моей жены принимали новую родственницу у себя в Нью-Йорке, возили отовариваться на знаменитую «Яшкин-стрит», где джинсы стоили пять долларов. Но после свадьбы мы поселились в нашей квартире на Фрунзенской. И, как позже выяснилось, грубо вторглись в личное пространство матери. В начале семидесятых она купила мебель, которую нельзя было cдвигать ни на сантиметр. В доме был культ чистоты. А мы приходили, переставляли стулья, не вовремя мыли посуду. Фатеева требовала снимать обувь у входа и ставить ее на газетку. А мы с Олей однажды забыли об этом и оставили грязные туфли прямо — о, ужас! — на полу. Мать долго не могла нам этого простить, распекала, возмущалась. Она такая. Придумала свои правила и живет по ним, а когда кто-то или что-то мешает заведенному распорядку, страшно злится. Тарелка должна стоять здесь, чашка — тут, тряпка лежать там. К шкафу нельзя прикасаться, потому что он полированный, останутся следы пальцев, надо потом оттирать. Книжку Шекспира взял, не вернул вовремя — спрашивает: — Когда отдашь книгу? Говорю: — Она ведь тебе сейчас не нужна. Какая тогда разница — у меня книжка, у тебя? Ты что, читать будешь? — Нет, она должна стоять на том месте, где стояла. Потому что этот том двадцать пять лет там стоял, только и всего. В общем, претензии к нам накапливались с каждым днем. И наконец маму прорвало. — Вы громко ходите ночью в туалет! — налетела она на нас с утра пораньше. — Это безобразие, не даете мне спокойно спать! — Наталья Николаевна, — не сдержалась Оля, — вы в своем уме? Мать, казалось, только этого и ждала. — Убирайтесь отсюда вон! — завопила она. — Вон из моей квартиры! Вы мне надоели! Где это видано, чтобы жена жила у мужа? Мы побросали в чемодан какие-то вещи и отправились к Олиной подруге. В квартире Олиных родителей шел ремонт, жить там было невозможно. За съемную квартиру требовали восемьдесят рублей, которых у нас просто не было. И тогда я попросил отца одолжить денег. Я как раз начал сниматься в его картине «Время и семья Конвей». Давал мне их папа красиво, он был известный позер. — Володь, — громко обратился он ко мне в присутствии ста человек из съемочной группы, — помнишь, ты просил у меня восемьдесят рублей на квартиру? — Да, папа. — Так вот тебе не восемьдесят, а сто двадцать. Я чувствовал, что таким образом отец вроде как извинялся за то, что долгое время не был рядом. Мы никогда не выясняли отношений, я не допытывался, почему он пропал на десять лет. А Басов деликатно замалчивал неприятную тему.

Фраза Воланда из «Мастера и Маргариты»: «Москвичей испортил квартирный вопрос», как оказалось, имела к нам с Ольгой прямое отношение. Наш квартирный вопрос не решался, выкладывать ежемесячно деньги за съемное жилье было не по карману. Мы столько не зарабатывали. И тогда я предложил матери разменять нашу пятикомнатную квартиру, но получил категорический отказ. «Молоко у тебя еще на губах не обсохло, чтобы на что-то претендовать, — заявил ее муж Теслер, по обыкновению валявшийся на диване и попивавший виски. — Даже не думай». Не прошло и года, как Теслер эмигрировал в Штаты. А Фатеева опять осталась одна, сестра жила тогда в Харькове у дедушки с бабушкой. Не знаю, почему мать не поехала с мужем, мы с ней на эту тему ни разу не разговаривали. Судиться за жилплощадь я не собирался, надеялся решить вопрос миром. Но мать обиделась на меня страшно — просто за то, что заговорил о размене. Именно тогда я заболел воспалением легких, а дед попал в больницу с сердечным приступом. Много он не прожил, вскоре его добил четвертый инфаркт. Мать уговорила бабушку обменять харьковскую квартиру на Москву. А потом произвела родственный обмен. Так мы с Олей очутились в крошечной «двушке» на окраине, а бабушка поселилась с дочерью и внучкой. Довольно долго мать не желала даже слышать мой голос. Когда я звонил, в трубке неизменно раздавались короткие гудки. С телефоном у Натальи Николаевны особые отношения. Будет сидеть дома одна, но ни за что трубку не возьмет — не хочет ни с кем разговаривать. Потому что могут сказать что-то неприятное, как-то задеть ее нервную систему. Бабушка пыталась выступать миротворцем, однако вскоре и сама оказалась заложницей непростого характера дочери.